?

Log in

доклады на семинаре по Шмеману в Новгороде - Fr. Alexander Schmemann Community [entries|archive|friends|userinfo]
Fr. Alexander Schmemann Community

[ website | Protopresbyter Alexander Schmemann Web Site ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

доклады на семинаре по Шмеману в Новгороде [Feb. 16th, 2009|08:36 pm]
Fr. Alexander Schmemann Community

a_schmemann

[msmasha]

Выкладываю доклад о. Вячеслава Перевезенцева "

Категория «отнесенности» у о.Александра Шмемана и Андрея Тарковского: сходство и различие (на материале дневниковых записей). 

     

      Дорогие друзья! Позвольте мне сначала сказать несколько слов о том, почему о.А.Шмеман и Андрей Тарковский. О.Александр был человеком необычайно разносторонним: в его дневниках мы встречаем размышления по поводу многих явлений культуры ХХ века, как в России, так и на Западе, но о кино он почти ничего не пишет. Имя Тарковского встречается на страницах «Дневников» всего 1 раз, в связи с просмотром фильма «Андрей Рублев», который произвел фурор на Западе, но о.Александру скорее не понравился, о чем он и пишет 11 октября 1973 г.: «Фильм меня по-настоящему не увлек, не вовлек в себя… Отдельные удачи несомненны, талант налицо. Но в целом, по-моему, неудача. Искусство, особенно же зрительное, требует «синергизма», участия и даже причастия зрителя. Тут же все разжевано, подано, переварено – но зритель остается вовне…»  

      

 

 

Не разбирая подробно реакцию о.Александра на фильм Тарковского, замечу лишь то, что в отличие от многих критиков «Андрея Рублева», обвинявших его в искажении русской истории и русского национального характера, среди которых был, как известно, и А.И.Солженицын, о.Александр не приемлет скорее форму, сам киноязык Тарковского. Такая реакция о.Александра для меня во многом непонятна, хотя частично что-то объясняется тем фактом, что буквально второй фильм, который упоминается в его «Дневниках» и уже с положительной оценкой, это «Москва слезам не верит», получивший Оскара в 1981 г. Да уж и больно все вокруг восторгались «Андреем Рублевым», а о.Александр всегда интуитивно оказывался на «другом берегу».  

      Андрей Тарковский, скорее всего, также не был знаком с творчеством о.Александра. Хотя вполне мог и слышать его передачи на радио «Свобода» и читать какие-то статьи в парижском «Вестнике РСХД», который, как известно, был очень популярен в диссидентской России 70-х и 80-х годов. Мне, по крайней мере, ничего про это неизвестно.  

      Так почему же Шмеман и Тарковский? Как это часто бывает, они встретились в моей жизни. В середине 80-х на меня, тогда уже вполне антисоветского студента, достаточно разочаровавшегося в казенном атеизме, но еще не пришедшего ни к вере, ни к Церкви, огромное впечатление произвели фильмы Тарковского, особенно «Сталкер», который я смотрел несколько раз. Что это было за впечатление, сказать трудно даже сейчас, а тогда я точно ничего внятно не понимал, кроме одного: что жизнь надо менять. Конечно, на моем пути к Богу был не только Тарковский, и, может быть, не он оказал решающее влияние, но оно было значимым. Фильмы Тарковского потрясали, шокировали, оставляли ощущение прикосновения к совсем другому миру, но не фантастическому, не иллюзорному, а реальному, находящемуся рядом с тобой, к миру, в котором не исполнилось пророчество Ницше, что «Бог умер». И важно то, что это были не слова (слов к тому времени я прочитал немало), а именно опыт встречи с Тайной, при которой происходила та самая «синергия», которую не почувствовал о.Александр. И эта встреча уже не оставляла тебя прежним.  

      Это уже совсем недавно я прочитал, что как-то в Лондоне в 1984 г. Тарковского спросили: «Вы сказали, что искусство интересуется смыслом жизни, хочет объяснить мир, однако в ваших фильмах я не чувствую объяснения. В них есть глубина и тайна…» Он ответил: «Если у вас возникает впечатление тайны, то это для меня огромный комплимент. Если зритель вынесет ту мысль, что жизнь – это тайна, я буду счастлив. Потому что для огромного количества людей жизнь не представляет никакой тайны… И если вы видите тайну, глядя кинофильм, значит, мне удалось выразить свое отношение к жизни. Потому что нет более глубокой, таинственной и более критической тайны, чем тайна нашего существования. И если все… многие так будут думать, то жизнь изменится».  

      Это изменение жизни, изменение человека Тарковский считал как смыслом искусства («Предназначенность искусства не в том, как это полагают, чтобы внушать мысли, заражать идеями, служить примером. Цель искусства заключается в том, чтобы подготовить человека к смерти, вспахать и взрыхлить его душу…»), так и смыслом жизни человека («Единственный смысл жизни заключен в необходимом усилии, которое требуется, чтобы перебороть себя духовно и измениться, стать кем-то другим, иным, нежели кем ты оказался после рождения…»).  

      Многие отмечали, что Тарковский на свой страх и риск создал религиозный кинематограф, и не какой-нибудь, бряцающий внешними эмблемами религии, а подлинно и сущностно религиозный, поставив в центр своих картин человека, для которого жизнь вне Бога – чудовищный и кощунственный грех, прямая и непосредственная угроза всему живому на земле. Как пишет исследователь его творчества Николай Болдырев: «Тарковский совершил нечто невероятной важности: он изобрел новый жанр – кинофильм как медитацию. Это и стало мощнейшим и решающим его вкладом в нашу культуру. Но не только в нее – в личную жизнь каждого из тех, кто бессознательно-интуитивно причисляет себя к незримой «церкви Тарковского». И суть этой «веры Тарковского», конечно же, не в утонченности эстетических восприятий и «вибрации», а в неостывающем импульсе изменения, внутренних перемен, прорыва в неизвестность самого себя».  

      Но «тайна», собственно, в религиозном смысле этого слова, означает не столько сокрытость, сколько раскрытие, обнаружение. Как пишет еп.Каллист Диоклийский: «В контексте христианства под понятием «тайна» не подразумевается обозначение только того, что является непостижимым и таинственным, загадкой или неразрешимой проблемой. Напротив, тайна есть то, что открывает себя нашему пониманию, но что мы никогда не поймем до конца».  

      Если воспользоваться языком Тарковского, его зритель, как мне кажется, нуждается в своего рода сталкере – проводнике в мистерию его образов.  

      Как это не покажется странным, но спустя 20 лет после встречи с киномиром Тарковского, я нашел такого проводника в лице о.Александра Шмемана. О.Александр всегда был для меня таким первооткрывателем смыслов. Хорошо помню, что именно в его книгах в начале своей христианской жизни я находил то, что мне было так нужно: простое и в то же время предельно ясное раскрытие смыслов той новой жизни, к которой я постепенно стал приобщаться, придя в Церковь. И вот, совершенно неожиданно для себя, в ходе чтения его «Дневников», книги, которая в последние годы стала для меня постоянным собеседником, я обнаружил, что его основная интуиция, с детства определившая его «религиозный опыт», как он пишет, «интуиция о присутствии в этом мире чего-то совершенно, абсолютно иного, но чем потом все так или иначе светится, к чему все так или иначе относится», то, что он называл идеей отнесенности,  очень перекликается с опытом Тарковского, который тот перенес в свои фильмы.  

      Этот религиозный опыт о.Александра не является чем-то исключительным. По учению Православной Церкви Бог непостижимый в своей сущности познается в Своих энергиях. Как пишет епископ Диоклийский Каллист: «Через наши молитвы и деятельное служение в миру каждое мгновение мы открываем Его Божественную энергию, Его непосредственное присутствие в каждом человеке и в каждой вещи. Ежедневно, ежечасно мы соприкасаемся с Ним. Мы, как говорил Фрэнсис Томпсон, «живем не в чужой стране». Все вокруг нас «многогранно и великолепно». Говоря словами Иоанна Скота Эриугена: «Каждое видимое и невидимое творение есть теофания, или Богоявление». Христианин – это тот, кто, куда бы ни смотрел, повсюду видит Бога и радуется Ему. НЕ случайно первые христиане приписывали Христу слова: «Подними камень и найдешь Меня; расщепи дерево и Я буду там».» Кто-то может сказать, что такого рода опыт является всего лишь одной разновидностью вообще опыта мистического, и что он свойственен очень многим верующим, причем разных традиций, и, конечно же, поэтам и художникам. Это, наверное, так, но о.Александр Шмеман – один из немногих, кто не просто это пережил, испытал, но и сумел этот опыт отрефлексировать, осмыслить, а Андрей Тарковский – также один из немногих, кто посредством своего искусства, сумел приобщить к своему опыту тысячи людей.  

      Несомненно, что опыт о.Александра и Андрей Тарковского не тождественен. Об этом я обязательно скажу позже. И все же иногда я ловил себя на мысли, что, читая Шмемана, я представляю, как это мог бы показать Тарковский. Вот несколько таких примеров:  

«Идти на вокзал под мелким, уже весенним дождем, видеть, ощущать, осознавать передвижение солнечного луча по стене - это не только "тоже" событие, это и есть сама реальность жизни. Не условие для действия и для мысли, не их безразличный фон, а то, в сущности, ради чего (чтобы оно было, ощущалось, "жилось") и стоит действовать и мыслить. И это так потому, что только в этом дает нам Себя ощутить и Бог, а не в действии и не в мысли.»

«В Питтсбурге утром - снег, а потом синее небо, солнце. На аэродроме около четырех часов, оставшись один, переживаю - как всегда, внезапно - эту, уже знакомую мне минуту bliss'a4, непонятной, но полной и блаженной радости. Лучи солнца из огромных окон, музыка под сурдинку, льющаяся отовсюду и ниоткуда, и вдруг - это полное единство со всем, что тебя окружает, точно все предметы как-то мягчают, оборачиваются к тебе дружбой, близостью. Это мгновение - вне времени, но в нем собирается, сосредоточивается вся жизнь. Все тут, хотя и неназванное, не объективированное, все - от самого детства. Прикосновение к душе вечности - когда не нужно "вспоминать", ибо нет пропасти между собою вспоминающим - и вспоминаемым, то есть самой жизнью.»

«Как после прощеной вечерни мы шли через сугробы домой. Все вместе: снег, освещенный редкими фонарями, освещенные окна дома, маленькая Александра, как шарик, на этом снегу. Все это - осколки, фрагменты, "штрихи" будущей вечности. Все это подарки Божии и потому "теоцентричны". Ничто из этого не Бог, все это от Него и потому о Нем»

«Все начинается с чуда, не с разговоров Усталость от той возни, в которую превратилась Церковь, от отсутствия в ней воздуха, тишины, ритма, всего того, что есть в Евангелии. Может быть, именно поэтому я так люблю пустую церковь, когда она говорит самим своим молчаньем. Люблю ее "до" службы и "после" службы. Люблю все то, что людям кажется промежуточным (идти солнечным утром на работу, посмотреть на закат, "посидеть спокойно"...) и потому неважным, но которое одно, мне кажется, и есть та щель, через которую светит таинственный луч. Только в эти промежутки и чувствую себя живым, обращенным к Богу, только в них биение "совсем иного бытия"... Чувствовал это особенно сильно на днях, стоя в гараже (мне чинили шину) и "созерцая" людей, которые, озаренные закатом, шли домой с работы с покупками в руках. Или еще раньше: мать с двумя мальчиками на Пятой авеню, все трое бедно, но "празднично" одетые. Вывезла показать им Нью-Йорк. Почему это так на меня действует, что мне, самому несентиментальному и равнодушному (Л. dixit) человеку, хочется плакать? Почему я так твердо знаю, что тут я прикасаюсь к "последнему", к тому, о чем - вся радость, вся вера и обо что разбиваются все проблемы

«Все то же морозное солнце... Вчера шел в церковь на закате. Ярко освещенные стены домов, верхушки деревьев. И мимолетно - ощущение, со страшной силой, что тут, рядом, внутри нашей - идет или, вернее, присутствует другая жизнь, вся суть которой в ее отнесенности к чему-то "другому", в - одновременно - свидетельстве и ожидании... То же чувство в субботу, в Бостоне, где шел густой снег, точно рассказ, которого никто не слушает. Удивительно - в природе, в мире все движется. Но в этом движении (падающего снега, солнцем освещенной ветки, луга) каждый момент его являет блаженную неподвижность, полноту, есть "икона" вечности как жизни, и "жизни с избытком".

      Мне кажется очень важным то, что в основе богословия о.Александра лежат не какие-то идеи, вычитанные из книг или услышанные от учителей, благо что ему было у кого учиться, а личный опыт, причем не какой-то экзотический наподобие видений Владимира Соловьева, а вполне обыденный. Он смог этот опыт зафиксировать, эту интуицию пронести через всю жизнь и не ее основе построить свое богословие. Интересно было бы посмотреть, как эта идея отнесенности питает его богословское творчество на примере его знаменитых книг.  

      И Андрей Тарковский, конечно же, творил, не сообразуясь с теми или иными мыслями, идеями, а черпал вдохновение из своего опыта. Он неоднократно повторял: «Мои фильмы – это моя жизнь. Моя жизнь – это мои фильмы». Марсель Пруст, которого внимательно читали и о.Александр, и Тарковский, говорил: «Для того, чтобы написать главную книгу, единственную правдивую книгу, настоящему великому писателю не нужно ее выдумывать, поскольку она уже заложена в каждом из нас; он должен лишь перевести ее…» 

      Искусство Тарковского и было таким переводом его главной книги, заложенной в нем, на язык кинематографа. А о.Александр переводил свою «книгу» на язык богословия.  

      В чем же состояла суть этого опыта, этой интуиции у Тарковского и о.Александра Шмемана?  

      Начнем с Тарковского. Уже упоминаемый нами Н.Болдырев пишет: «Камера Тарковского обнаруживает модус сакральности на каждом сантиметре земного вещества, и тем самым режиссер ставит человека, героя своих картин, в ситуацию актуального обожения всего видимого и ощущаемого космоса. Это и есть одно из главных религиозных открытий кинематографа Тарковского. Мир потенциально, но в то же время и актуально сакрален, и скрыться от этого факта человеку невозможно. Вот подлинный вызов, который бросает ему бытие! Перед героями Тарковского каждый раз встает эта задача задач: найти в себе силы (открыть, найти источник этой силы) для контакта (для диалога!) с этим неостановимым потоком сакрального свечения».  

      «Великая возможность и поэтическая сущность кино – вглядываться в псевдообыденное течение жизни». Этот афоризм Тарковского фундаментален для его фильмов, где почти все было бы обыденным и даже материально жалким, если бы не представало царственно-прекрасным и волшебно-светящимся. Каждый штрих самой наиобыденной реальности Тарковский показывает так, словно это самая главная и самая центральная вещь в мире.  

      Тарковский приучает нас к мистически-детскому, простодушному созерцанию того, что есть. «Я пытаюсь создать в фильме свой особый эмоциональный мир, - пишет Тарковский, - и втянуть в него зрителя без того, чтобы он пытался анализировать, что сию минуту происходит на экране: это обычно мешает восприятию картины. Я стараюсь, чтобы образы картины были достаточно глубоки, но не походили на шараду. Художественный образ вовсе не должен служить доказательством какой-либо теоремы».  

      Потому-то Тарковский всерьез говорил, что по его наблюдениям, его фильмы лучше всего понимают (чувствуют) люди без образования, т.е. с архаически-прямым видением того, что есть, а не того, что крутится у них в голове. И хуже всего понимают искусствоведы-критики, во всем видящие символы и знаки, и неспособные войти в дождь, как в неповторимую уникальность процесса. И неспособные увидеть траву как неизвестность, неспособные услышать как бы из ниоткуда пришедшую мелодию священности.

Тарковский писал в своей книге «Запечатленное время»: «…Мне приходилось много выступать перед зрителями, и я заметил, что когда я утверждаю, что в моих фильмах нет символов и метафор, то аудитория всякий раз выражает свое недоверие. Меня снова и снова с пристрастием выспрашивают о том, что означает в моих фильмах дождь, например? Почему он переходит из фильма в фильм, почему повторяется образ ветра, огня, воды? Я прихожу в замешательство от таких вопросов…

 

linkReply