?

Log in

доклады на семинаре по Шмеману в Новгороде - Fr. Alexander Schmemann Community [entries|archive|friends|userinfo]
Fr. Alexander Schmemann Community

[ website | Protopresbyter Alexander Schmemann Web Site ]
[ userinfo | livejournal userinfo ]
[ archive | journal archive ]

доклады на семинаре по Шмеману в Новгороде [Feb. 16th, 2009|08:38 pm]
Fr. Alexander Schmemann Community

a_schmemann

[msmasha]

Вторая часть доклада о. Вячеслава.

Можно сказать, что дожди – это особенность той природы, в которой я вырос: в России бывают долгие, тоскливые, затяжные дожди. Можно сказать, что я люблю природу – я не люблю больших городов и чувствую себя превосходно вдали от новшеств современной цивилизации…Дождь, огонь, вода, снег, роса, поземка – часть той материальной среды, в которой мы обитаем, правда жизни, если хотите. Поэтому мне странно слышать, что когда люди видят на экране природу, неравнодушно воссозданную, то они не просто наслаждаются ею, а ищут в ней какой-то потаенный якобы смысл…Когда экран приближает мир, действительный мир к зрителю, дает возможность увидеть его полно и объемно, что называется, почувствовать его «запах», как бы кожей ощутить его влажность или сухость, - то зритель, оказывается, уже настолько потерял способность просто отдаться эмоциональному, эстетически-непосредственному впечатлению, что немедленно корректирует и перепроверяет себя вопросами: а зачем? отчего? почему?

           

 

Затем, потому и оттого, что я хочу создать на экране мой собственный мир в идеале, как можно более завершенным, каким я сам его чувствую и ощущаю. Я не утаиваю от зрителей каких-то своих специальных умыслов, не кокетничаю с ним – я воссоздаю этот мир в тех приметах, которые кажутся мне наиболее выразительными и точными, выражаю ускользающий смысл нашего существования…»

Метафизика художественного творчества Тарковского, по словам отца режиссера поэта Арсения Тарковского, устремлена к «довоплощению», к поиску утраченной целости бытия реальной жизни. Образы кинематографа Тарковского, живые и доступные, сочетающие в себе идеальное и реальное, «видимое» и «невидимое», он научает нас видеть то, что лежит за пределами сознания, его взгляд прикован к дольнему, а прозревает горнее. Ему как никому другому были бы близки слова Жюльена Грина, которые так часто вспоминает в своих дневниках о.Александр Шмеман, «Все там, все иное». «Правда только в качании веток на фоне неба».

            Теперь я предлагаю перейти к «Дневникам» о.Алексанра Шмемана, чтобы выяснить, что же он понимал под этой идеей «отнесенности».

«что такое, в чем эта "отнесенность"? Мне кажется, что именно этого я никак не могу объяснить и определить, хотя, в сущности, только об этом всю жизнь говорю и пишу (литургическое богословие). Это никак не "идея": отталкивание от "идей", все растущее убеждение, что ими христианства не выразишь. Не идея "христианского мира", "христианского общества", "христианского брака" и т.д. "Отнесенность" - это связь, но не "идейная", а опытная. Это опыт мира и жизни буквально в свете Царствия Божия, являемого, однако, при посредстве всего того, что составляет мир: красок, звуков, движения, времени, пространства, то есть именно конкретности, а не отвлеченности. И когда этот свет, который только в душе, только внутри нас, падает на мир и на жизнь, то им уже все озарено, и сам мир для души становится радостным знаком, символом, ожиданием.»

«Ошибка "бытовиков" не в том, что они придают исключительное значение внешним формам жизни. В этом они правы против всех тех псевдо-духоносцев, одинаково религиозных и культурных, которые одержимы тем, чтобы прорваться к содержанию помимо формы или путем ее разрушения и разложения (сюрреализм, беспредметная живопись, автоматическое письмо, "харизматики" всех оттенков). Их ошибка в манихейской абсолютизации одной формы, в превращении ее в идол и тем самым в отрицание ее "отнесенности" к другому. "Проходит образ мира сего" - это значит не то, что этот образ плох или не нужен, что можно вообще обойтись без "образа" - формы, ритма и т.д., что христианство уводит в какую-то "безбытность", а то, что этот образ во Христе стал "проходящим", динамическим, "отнесенным", открытым. Что, десакрализуя быт (язычество), христианство сделало возможным все сделать "бытом" в высшем смысле этого слова, все сделать "образом". И только в ту меру, в какую он "проходит", то есть сам себя все время "относит" к тому, что за ним, над ним, впереди, - он и становится действительно "образом"… "Проходит образ мира сего". Но только "проходя" и становится мир и все в нем, наконец, самим собой: даром Божиим, счастьем приобщения к тому содержанию, формой, образом которого он является».

 

«Вот думал: сказано - "будьте как дети!" Но именно дети-то и не знают того абсолютного различия между "внешним" и "внутренним"... Постоянная память о Боге. Да, в этом и содержание, и цель всего, в этом жизнь. Но не состоит ли, не исполняется ли эта память как раз в той "отнесенности", о которой я только что писал? И это так не потому ли, что и "мир"-то, то есть "внешнее", даны нам как возможность этой памяти, как претворение всего в общение с Богом.»

«Одно, мне кажется, все-таки "ясно", а именно: что основными "координатами" этой веры являются, с одной стороны, острая любовь к миру во всей его "данности" (природа, город, история, культура), а с другой стороны - столь же острое, столь же очевидное убеждение (или "опыт"), что сама эта любовь направлена на то "другое", что этот мир "являет" и в явлении чего - его сущность, призвание, красота и т.д. Поэтому мне одинаково скучно и тоскливо там, где это "явление" отрицается, то есть и с теми, кто этот мир любит без "отнесенности" к "другому", и с теми, кто это "другое" (религию) просто противополагает миру. Скучно и с законченными "секуляристами", и с законченными "религиозниками". А именно эта поляризация и происходит в наши дни. Тоска "обмирщенности" и тоска "благочестия", ибо и то и другое прежде всего маленькое, унылое, само по себе именно скучное.»

 

«В больнице я читал (как? почему?) "Числа", то есть квинтэссенцию монпарнасской, адамовичевской, парижской "ноты". И что-то от нее во мне навсегда осталось, ее "тональность". С тех пор, то есть с этого двойного кризиса - духовного и более литературного, воспеваемого в "Числах", мир для меня всегда стал в каком-то смысле "прозрачным", двухплановым, таким, что, живя в нем, можно одновременно смотреть на него "со стороны" и обратно - из него видеть "другое" ("tout est ailleurs" Жюльена Грина). Поэтому, должно быть, и помню я не столько "события", не то, что происходило, сколько, скажем, "воздух", свет, окрашенность - солнцем, дождем, облаками - тех дней, когда это совершалось, а иногда даже и каких-то совсем "незначительных" дней. Все то, короче говоря, что делает таким близким мне и понятным стихотворение Анненского "Что счастье?":

Или оно в дожде осеннем?

В возврате дня?

В смыканье вежд?
В благах, которых мы не ценим
За неприглядность их одежд?»

Мне кажется, эти размышления о.Александра не требуют ни каких комментариев. Но самым важным является не только этот опыт «отнесенности», но то к чему собственно он относится, с чем встречается человек в процессе этого опыта. И вот здесь главное, решающее различие в опыте Тарковского и Шмемана или, по крайней мере, в том, как они этот опыт интепретировали. У о.Александра этот опыт Христоцентричен – «Очевидная для меня "одушевленность" природы, только совсем не "пантеистическая", а вся целиком состоящая в откровении именно Лица, Личности. И это так потому как раз, что природы нет "самой по себе". Она "становится" каждый раз, когда из-за нее, в ней, благодаря ей происходит встреча личности с Лицом, совершается "епифания".» Его опыт отнесенности эсхатологичен, ибо это опыт «отнесенности всего к Царству Божьему как откровению и содержанию христианства. "Новая жизнь" начинается с этой отнесенности и в ней исполняется.» И самое главное он принципиально церковен, т.к. источником его является Евхаристия –Таинство Царства: «это опять и именно мироощущение, в котором центрально, существенно и решающе как раз "просвечивание", "отнесенность" всего к "другому", эсхатологизм самой жизни и всего в ней, который антиномически делает все в ней ценным и значительным. Источником же этого эсхатологизма, тем, что делает это "просвечивание", эту "отнесенность" возможными, является Таинство Евхаристии, которым поэтому изнутри и определяется Церковь и по отношению к самой себе, и по отношению к миру, и по отношению к каждому отдельному человеку и его жизни… для того, чтобы этот опыт ("проходит образ мира сего") стал возможным и реальным, нужно, чтобы в этом мире был дан также и опыт того самого, к чему все "отнесено" и относится, что через все "просвечивает" и всему дает смысл, красоту, глубину и ценность: опыт Царства Божия, таинством которого является Евхаристия. (Не одно только "преложение даров", а та Литургия, которая и являет Царство Божие и исполняется в приобщении за трапезой Христовой в Его Царствии). Церковь оставлена в мире, чтобы совершать Евхаристию и спасать человека, восстанавливая его евхаристичность. Но Евхаристия невозможна без Церкви, то есть без общины, знающей свое уникальное, ни к чему в мире не сводимое назначение - быть любовью, истиной, верой и миссией, всем тем, что исполняется и явлено в Евхаристии, или еще короче - быть Телом Христовым. Евхаристия "объясняет" Церковь как общину (любовь ко Христу и любовь во Христа), как истину (кто Христос? - единственный вопрос всего богословия) и как миссию (обращение всех и каждого ко Христу). Другого назначения, другой цели у Церкви нет, нет своей, отдельной от мира - "религиозной жизни". Иначе она сама делается "идолом". Она есть дом, из которого каждый уходит "на работу" и куда каждый возвращается с радостью, чтобы дома найти саму жизнь, само счастье, саму радость, куда каждый приносит плоды своего труда и где все претворяется в праздник, свободу и полноту. Но именно наличие, опыт этого дома - уже вневременного, неизменного, уже пронизанного вечностью, уже только вечность и являющего, - только это наличие может дать и смысл, и ценность всему в жизни, все в ней к этому опыту "отнести" и им как бы наполнить.»

 Идея «отнесенности», как я уже показал, несомненно, является ключевой для киноязыка Тарковского, как и для его личного жизненного опыта. Но вот, тот же важнейший вопрос – «отнесенности» к чему? Что именно просвечивает за обыденной реальностью в фильмах Тарковского? Что он так настойчиво ищет, к чему прилеплено око его сердца? Конечно, отвечая на эти вопросы, я могу предложить лишь свое видение, ни в коей мере не претендуя на абсолютную объективность своей интерпретации.

 У Арсения Тарковского, с которым Андрей был духовно очень близок, не случайно так много стихов отца звучит в его фильмах, есть мысли о важности возврата речи к ее духовным истокам. «Если бы меня спросили перед смертью, - пишет он, зачем ты жил на этой земле, чего добивался, чего хотел, чего искал и чего жаждал, я бы, не помедлив ни минуты, ответил: «Я мечтал возвратить поэзию к ее истокам, вернуть книгу к родящему земному лону, откуда некогда вышло все раннее человечество»».

Я учился траве, раскрывая тетрадь,

И трава начинала как флейта звучать.

Я ловил соответствие звука и цвета,

И когда запевала свой гимн стрекоза,

Меж зеленых ладов проходя, как комета,

Я-то знал, что любая росинка слеза.

 

Знал, что в каждой фасетке огромного ока,

В каждой радуге яркострекочущих крыл

Обитает горячее слово пророка,

И Адамову тайну я чудом открыл

Андрей Тарковский тоже, как мне кажется, ищет это целомудренно-первозданное земное лоно, «утраченный рай», «золотой век» человечества, когда люди обладают магической силой, когда дух воплощен, а плоть одухотворена, когда слово не символ, не знак, не метафора, а синоним бытия. Он пытался открыть «Адамову тайну», его ностальгия, которой мучаются почти все герои его картин, это, конечно же, не ностальгия по «зде пребывающему граду», но это и не ностальгия по Царствию Небесному, которого жаждали и алкали «нищие духом» по слову Христа Спасителя. Это тоска по Эдему, по утраченному «архаическому» сознанию, по утреннему взгляду человечества. Именно там, считал Тарковский наша невидимая родина, наше «звездное детство», где каждое слово было единым с естеством вещи, или стихии, ибо все было живым присутствием. Тарковский, конечно же был язычником, но не в том смысле язычества, которое так распространено сегодня даже среди церковных людей, когда людей больше всего заботит их земное благополучие и от Неба они ждут только «хлеба, чудес и покровительства», а язычником, т. ск., с большой буквы, который поклоняется «неведомому Богу». За три года до смерти Тарковский записывает в своем дневнике: «Наш долг перед Создателем, пользуясь данной нам Им свободой воли, борясь со злом внутри нас, устранять преграды на пути к Нему, расти духовно, драться с мерзостью внутри себя. Надо очищаться. Тогда мы не будем ничего боятся.» Какие мудрые слова, слова человека, который знает что делать, знает свой путь, но вот тут же мольба: «Господи, помоги! Пошли мне учителя! Я устал его ждать…» Воистину это вопль Иова, но в мире в котором уже есть «Тот, кто положил руку свою на нас»

Прах великого русского режиссера Андрея Тарковского покоится на кладбище Сент-Женевьев-де-Буа в пригороде Парижа. На надгробной плите из пиренейского темно-зеленого гранита выбиты слова – «Человеку, видевшему ангела». С этим трудно не согласиться. Несомненно, Тарковский видел ангела каждой вещи, к которой прикасался как художник и как метафизик, видел ангелов и духов пейзажей, с которыми имел дело, духов вод, дождей, деревьев, трав. Все это совершенно очевидно для внимательного зрителя и все это благодаря опыту «отнесенности», но увидел ли он человеческий лик Бога, Слова ставшего плотью, может и увидел, но неузнал. Почему? То знать нам не дано. Но, вот, думается мне, одна из причин может быть та, что не в православной литературе, ни среди православных христиан, которых он несомненно знал, он не встретил ни кого, кто мог бы разделить с ним его опыт, его видение мира, а «Дневники» о.Алексанра Шмемана вышли в свет спустя 20 лет после его кончины.

 

linkReply

Comments:
[User Picture]From: ermsworth
2009-02-17 08:50 am (UTC)
Вот, что я сделаю: сошлюсь на тебя в своем ЖЖ!
(Reply) (Thread)